huge · ego, · sorry.

«Ты жестокий, безжалостный, черствый, ледяной. Ты врешь, всё, всегда, всем, во всем. Ты не любишь меня, ты не умеешь этого» - так начинается сборник рассказов Захара Прилепина «Ботинки, полные горячей водкой». Мол, готовьтесь: пощады не будет. Вас ждут одиннадцать брутальных, жестких новелл, непоколебимых и суровых, как сам автор. Нет, не новелл – «пацанских рассказов», утверждает обложка. На обложке – собственно Прилепин в образе любого из своих героев: бритый череп, трехдневная щетина, взгляд сверху вниз, в глазах – те самые безжалостность и лед, о которых говорится на первой странице. Но не стоит судить о книге по обложке, равно как и по первой странице: про «врешь» - точно неправда. Рассказы Прилепина – прежде всего честные, живые, в них – та самая «жизнь ради жизни», которой так не хватает в современной литературе.
Хотя, о честности у автора свои понятия – по Прилепину, честен тот, кто голоден, недолюблен, тот, кто «за чертой». И именно там, за этой чертой, и притаилась загадочная русская душа. И несмотря а то, что действие большинства рассказов происходит на фоне городских пейзажей, по-настоящему прилепинский пацан может разгуляться только на деревенских просторах. Тут и пацанские разборки («Пацанский рассказ»), и неуклюжие ухаживания («Славчук»), и животный страх перед смертью («Смертная деревня»), и бесхитростный сельский быт («Бабушка, осы и арбуз») – в общем, все, чем живет и дышит настоящий пацан.
Наверное, поэтому в «пацанских рассказах» горячей водкой полны не только ботинки, но и все доступные емкости: «Мы употребили бутылку водки и вскоре обнаружили на столе вторую» («Блядский рассказ»), «Это было очень пьяное лето» («Герой рок-н-ролла»), «К третьему кругу мы были плавны, как бутерброды, намазанные теплым сливочным маслом» («Ботинки, полные горячей водкой»). Спирт у Захара Прилепина – двигатель всех жизненных процессов, панацея от всех болезней (эффект плацебо, надо думать), причина и следствие одновременно.
Несмотря на всю кажущуюся брутальность и серьезность, Прилепин не лишен чувства юмора в отношении «недавней породы русских мужиков»: «они так и думают о себе: как о натуральных мужиках, с двумя тяжелыми «ж» посередине». Ирония? Нет, скорее самоирония. Прилепин и сам – из таких вот «братков», и нет в этом прелого душка напускного вызова, чем грешат многие современные авторы, нет; он свой в этой среде. Но при всем этом Прилепин сохраняет некоторую изолированность от мира, он будто бы всегда в себе. Это и позволяет ему, не морализируя, спокойно излагать свои мысли – о революции, женщинах или о жизни вообще.
Политическая рефлексия автора к лицу «пацанским рассказам»: «Черный хотел революции сверху, я желал революции снизу, а белый ненавидел любые революции». Думается, все три героя в какой-то степени отражают взгляды самого Прилепина, которому нравиться находиться внутри революции, делать в ней резкие, прямые жесты. И главное: Прилепину веришь. Веришь, потому что он во всей этой революционно-политической глине он не случайно запачкал, проходя мимо, ботинки; он вымазался в ней весь – нацбол, участник войны в Чечне.
Рассуждения Прилепина о женщинах, о любви просты, но поразительно метки. Это именно то, что каждый в душе понимает, но сформулировал – только Прилепин: «Если мужчина хочет, чтоб его женщина не превратилась в печальную и постыдную бабу, - он должен любить ее как дочку. Но если женщина хочет, чтоб ее мужчина не превратился в постыдного и бесстыдного мужика, - она никогда не должна относиться к нему как к сыну».
Вот так, читаешь «Ботинки, полные горячей водкой», и все ждешь, когда же наконец будет «жестоко, безжалостно и черство». Я так и не дождалась. Прилепину удалось сохранить в своей прозе самое прекрасное, что есть в человеке – максимализм. Да, местами довольно грубо, местами – бескомпромиссно (а в современной литературе полутонов это скорее плюс, чем минус). Но никогда – черство. Зато почти всегда трогательно. Не сопливо, а брутально так, по-мужски трогательно и наивно: «Очарованно смотрю на ее шею утром, на висок; и еще тонкие вены вижу – там, где белый сгиб руки. Она так дышит, как будто я молюсь. Подари ей бессмертье, слышишь, ты, разве жалко тебе?» («Дочка»).
И «привкус крови», обещанный Денисом Гуцко, оставляет послевкусие скупой мужской слезы.